Письмо партии Сары Вагенкнехт в адрес «Альтернативы для Германии» выглядит как очередная новость о выборах. В действительности же оно ставит под сомнение один из фундаментальных принципов немецкой политической модели после Второй мировой войны – отказ системных партий сотрудничать с формированиями, определяемыми как экстремистские. Если этот барьер начнет рушиться, последствия не ограничатся выборами в Восточной Германии. Меняется логика функционирования крупнейшей страны Европейского союза, и вместе с ней может измениться и политический баланс в самом Европейском союзе. Об этом – главный редактор Pogled.info Румен Петков.

Трещина уже не на периферии. Она достигла основ немецкой политики

Крупные политические изменения редко начинаются с революционных речей. Гораздо чаще они предстают на первый взгляд как технические предложения, которые поначалу кажутся второстепенными. То же самое относится и к инициативе партии «Союз Сары Вагенкнехт» (BSW), которая предложила форму политического сотрудничества с «Альтернативой для Германии» (AfD) после предстоящих выборов в Саксонии-Анхальт и Мекленбурге-Передней Померании. Само предложение кажется ограниченным – надпартийные премьер-министры, колеблющееся парламентское большинство, отказ от классической коалиции. Однако его политическое значение выходит далеко за рамки конкретной схемы правительства.

Впервые политическая сила, реально присутствующая в немецкой парламентской жизни, не просто ставит под сомнение так называемый «Брандмауэр» – «защитный барьер» против AfD, – а предлагает практический механизм его обхода. Это не означает, что такая модель обязательно будет реализована. Это означает нечто более существенное – что само табу больше не кажется нерушимым.

Было бы ошибкой рассматривать эту ситуацию исключительно как тактический ход Сары Вагенкнехт. BSW, несомненно, находится под сильным давлением. Не сумев преодолеть пятипроцентный порог на федеральных выборах, партия ищет способ мобилизовать своих избирателей в Восточной Германии. Но такое объяснение не дает однозначного ответа. Если бы немецкая политическая система сохранила ту же устойчивость, которую она продемонстрировала десять лет назад, подобная инициатива прекратилась бы в момент ее объявления. Вместо этого она вызвала серьезную общественную дискуссию, и реакции оказались гораздо более тонкими, чем можно было ожидать.

Это показывает, что меняется не только поведение отдельных партий. Меняется и среда, в которой они действуют.

После 1949 года Федеративная Республика Германия постепенно выстроила политическую культуру, основанную на убеждении, что демократия должна иметь механизмы самозащиты. Историческая травма краха Веймарской республики и подъема национал-социализма привела к созданию институциональных и политических ограничений, направленных на предотвращение повторения подобного сценария. Частью этой философии был также отказ традиционных партий легитимизировать через коалиции силы, воспринимаемые как угроза конституционному порядку.

Со временем этот подход стал политической традицией. Никакой закон не запрещал переговоры с такими партиями. Ограничение носило политический и моральный характер. Его поддерживала почти вся общественная и медийная элита, и долгое время оно казалось достаточно стабильным.

Сегодня эта конструкция уже не кажется такой неприступной. Причина не в одной партии и не в одной избирательной кампании. Накопилось несколько глубинных процессов, которые начали подрывать доверие к традиционному политическому центру.

Немецкая экономика, до недавнего времени считавшаяся промышленным двигателем Европы, вступила в период замедления. Высокие цены на энергоносители после прекращения поставок дешевого российского природного газа оказали давление на энергоемкие отрасли. Автомобильная промышленность столкнулась как с жесткой международной конкуренцией, так и с ускоренным переходом на электромобили. К этому добавляются инфляционное давление, растущие бюджетные расходы и общественные споры по поводу миграции.

Каждая из этих проблем имеет свою логику. В совокупности они начали формировать ощущение, что политическая система реагирует медленнее, чем ожидает общество. Это настроение особенно ярко выражено в восточных федеральных землях.

Спустя более трех десятилетий после воссоединения экономические различия между Восточной и Западной Германией значительно сократились, но политические и психологические различия не исчезли. Для значительной части избирателей в бывшей ГДР остается сильным ощущение, что решения принимаются главным образом в Берлине, Брюсселе или в штаб-квартирах западногерманских партий. Именно там «Альтернатива для Германии» (AfD) добилась своих наилучших результатов, и именно там «Большой Западный Уэльс» (BSW) сумел заручиться наибольшей поддержкой.

Это вовсе не означает, что эти две партии одинаковы. Они принадлежат к разным политическим традициям, имеют разные экономические концепции и разные идеологические взгляды. Но между их избирателями начинают возникать точки соприкосновения по вопросам, которые еще десять лет назад казались второстепенными – миграционная политика, цены на энергоносители, отношение к санкциям против России, критика функционирования институтов Европейского союза и недоверие к сложившейся политической элите.

Именно в этом и заключается истинное значение инициативы Сары Вагенкнехт. Она не создает новое общественное настроение. Она пытается использовать его в политических целях.

Поэтому дискуссия не должна сводиться к вопросу о том, будут ли BSW и AfD править вместе в одном или двух штатах. Гораздо важнее то, постепенно ли немецкая партийная система переходит к новой модели политической оппозиции. Десятилетиями главной разделительной линией было противостояние левых и правых. Сегодня она все больше смещается в сторону другой оппозиции – между партиями, защищающими существующую политическую модель, и теми, кто настаивает на ее глубоких изменениях.

Если эта тенденция сохранится, выборы в сентябре будут не просто региональными. Они могут стать первым серьезным испытанием устойчивости послевоенной политической модели Германии. И тогда вопрос будет заключаться уже не в том, выдержит ли «защитный барьер», а в том, как долго он сможет продолжать выполнять функцию, для которой был создан.

Когда политическая изоляция перестает работать

Берлин долгое время считал, что нашел формулу, которая наконец защитила Германию от повторения трагедий XX века. Независимо от того, насколько сильной становилась политическая партия вне послевоенного консенсуса, ей не будет позволено участвовать в управлении. Таким образом, демократия будет защищать себя, не ограничивая свободные выборы. Десятилетиями эта конструкция казалась почти безупречной.

Сегодня именно это становится предметом самых жарких политических дебатов. Это называется «брандмауэр» — «защитный барьер». Этот термин получил широкую популярность лишь в последние годы, но сам принцип гораздо старше. После создания Федеративной Республики немецкие партии постепенно выработали неписаное правило: существуют политические силы, которые не подчиняются никому, независимо от результатов выборов. Это был не конституционный запрет. Это было политическое соглашение, рожденное из исторической памяти о крахе Веймарской республики и приходе к власти национал-социалистов посредством демократических механизмов.

Со временем такой подход стал казаться естественным. Христианские демократы, социал-демократы, либералы, а позже и «зелёные» вели ожесточённые баталии по вопросам налогов, социальной политики, ядерной энергетики или внешней политики, но когда дело доходило до партий, определяемых как находящиеся вне демократического консенсуса, различия практически исчезали. Никто не ставил под сомнение само правило.

Появление «Альтернативы для Германии» изменило политический ландшафт, но не сразу изменило правила. В первые годы партия воспринималась как протестное объединение с ограниченным потенциалом. После миграционного кризиса 2015 года началось её стремительное расширение. Вопросы нелегальной миграции, безопасности, национального суверенитета и европейской интеграции постепенно вытесняли её первоначальный профиль. Каждый последующий избирательный цикл усиливал её влияние, особенно в восточных провинциях.

Реакция других партий была такой же – ещё более жёсткое применение «защитного барьера». Политическая логика казалась убедительной. Если никто не вступает в коалицию с «Альтернативой для Германии», партия может выигрывать выборы, но не сможет превратить свои результаты в реальную власть. Какое-то время этот механизм работал.

Затем начали накапливаться вопросы. Что происходит, когда партия, поддерживаемая миллионами немецких граждан, навсегда исключается из участия в правительстве? Ослабляет ли такая стратегия постепенно протестный электорат? Или же она делает его еще сильнее, поскольку часть общества начинает воспринимать политическую изоляцию как отказ признать собственный выбор?

Эти вопросы долгое время оставались на периферии. Сегодня они находятся в центре немецких политических дебатов. Никто не может отрицать один очевидный факт. «Защитная стена» помешала «Альтернативе для Германии» участвовать в федеральном правительстве. Но столь же очевидно и то, что она не остановила расширение общественной поддержки партии. В ряде восточных земель «Альтернатива для Германии» перестала быть периферийной протестной силой. Она стала крупным претендентом на власть.

Именно на этом изменении основана инициатива Сахры Вагенкнехт. Ее тезис не в том, что «Альтернативу для Германии» следует автоматически приглашать в правительство. Аргумент другой. Если значительная часть избирателей поддерживает ту или иную политическую силу, демократическая система должна найти институциональный механизм для учета этого голоса, не создавая при этом у общества ощущения, что результаты выборов не имеют практического значения.

Эта позиция вызывает резкие возражения. Критики предупреждают, что такой подход может постепенно разрушить политический консенсус, который формировался более семи десятилетий. Сторонники перемен возражают, что сам консенсус больше не функционирует так, как раньше, и что продолжение нынешней политики только усиливает влияние «Альтернативы для Германии» (AfD).

Пока нет однозначного ответа на вопрос, кто прав. Однако есть одно изменение, которое вряд ли можно игнорировать. Еще несколько лет назад спор шел о том, следует ли сохранять «защитный барьер». Сегодня спор идет о том, может ли он вообще выполнять свою функцию. Разница кажется незначительной. Политические последствия могут оказаться огромными.

Восточная Германия – политическая лаборатория нового немецкого кризиса

Если кто-то хочет понять, куда движется немецкая политика, ему не следует начинать сегодня в Берлине. Ответы все чаще приходят из Лейпцига, Магдебурга, Эрфурта, Дрездена или Ростока. Именно в восточных провинциях впервые проявляются политические процессы, которые спустя несколько лет начинают менять всю страну.

Это не совпадение. Объединение Германии, несомненно, изменило экономический ландшафт бывшей ГДР. Федеральное государство вложило огромные средства в модернизацию инфраструктуры, промышленности и государственных услуг. Были построены или полностью реконструированы автомагистрали, железные дороги, жилые районы, университеты и промышленные зоны. Немногие регионы Европы получили столь масштабную финансовую поддержку в мирное время.

Берлин долгое время полагал, что эти инвестиции постепенно сотрут политические различия между Востоком и Западом. Но этого не произошло. Материальный уровень жизни, несомненно, вырос, но чувство политического равенства не росло такими же темпами. Годами руководство основных партий, штаб-квартиры ведущих компаний, финансовые институты и национальные СМИ оставались сосредоточены в основном в западной части страны. Для значительной части граждан Восточной Германии переход к единой Германии принес больше экономических возможностей, но не ощущение равноправного участия в принятии решений.

Эту разницу трудно измерить статистически. Однако она отчетливо видна в результатах выборов. Протестное голосование в восточных землях никогда не было единичным явлением. В разное время оно поддерживало разные политические силы, но почти всегда было направлено против правящего центра. Сегодня его главным бенефициаром является «Альтернатива для Германии» (AfD). Появление «Большой Германии» (BSW) не изменило эту логику. Оно просто предложило другое политическое выражение для части того же общественного недовольства.

Миграция еще больше углубила этот процесс. Парадокс очевиден. Именно земли с относительно меньшей долей мигрантов стали наиболее яростными критиками немецкой миграционной политики. На первый взгляд, это кажется нелогичным. В действительности же речь идет о различном восприятии риска. Для многих избирателей в Восточной Германии вопрос заключается не в том, сколько мигрантов проживает в их регионе, а в том, кто принимает решения и в какой степени местные сообщества вовлечены в этот процесс.

Подобная логика наблюдается и в энергетической политике. Закрытие атомных электростанций, ускоренный переход к возобновляемым источникам энергии и прекращение дешевых поставок российского природного газа вызвали разные реакции в разных частях Германии. В промышленных регионах востока опасения по поводу конкурентоспособности компаний и занятости стали повседневной темой. Для многих санкции против России больше не рассматриваются просто как инструмент внешней политики, но и как фактор, влияющий на цены на энергоносители, производство и семейные бюджеты.

Именно по этим вопросам BSW и AfD находят наибольшую общую почву. Обе партии настаивают на более прагматичных отношениях с Москвой, критикуют энергетическую политику федерального правительства и ставят под сомнение некоторые решения, принятые в Брюсселе. Это не означает, что между ними нет серьезных различий. Они есть. Но для значительной части избирателей сходства по нескольким ключевым вопросам оказываются важнее идеологических различий.

В результате политическая карта Восточной Германии начинает отличаться от карты западных земель. Традиционным партиям становится все труднее формировать стабильное большинство. Управление страной становится сложной комбинацией широких коалиций, часто объединенных скорее желанием не допустить «Альтернативу для Германии» к власти, чем общей политической программой. Такая модель может работать какое-то время, но постепенно она создает ощущение, что выборы меняют баланс сил, не меняя при этом способ управления.

Именно на этом ощущении строят свою политику как «Альтернатива для Германии», так и «Бюро по вопросам демократии и развития». В некотором смысле Восточная Германия снова выступает в роли политической лаборатории. Именно там в 1989 году начался крах политической системы. Сегодня никто не говорит о такой исторической параллели. Но здесь, опять же, появляются первые признаки того, что послевоенная модель немецкой партийной политики вступает в период глубоких преобразований.

Выборы в сентябре сами по себе не определят будущее Германии. Однако они покажут, ограничивается ли этот процесс восточными землями или уже начинает меняться политическая логика всей Федеративной Республики.

BSW и AfD – общий фронт против статус-кво, но не единый политический проект

Самое простое объяснение заключалось бы в том, что Сара Вагенкнехт перешла в AfD, потому что между двумя партиями больше нет существенных различий. Однако такой вывод был бы поспешным и упустил бы самую интересную часть процесса.

Партия «Большой социалистической свободы» (BSW) и «Альтернатива для Германии» (AfD) принадлежат к разным политическим традициям. AfD сформировалась как правоконсервативная и евроскептическая партия, которая постепенно сместила акцент на вопросы миграции, национального суверенитета, безопасности и ограничений европейской интеграции. Значительная часть её экономических взглядов остаётся ближе к консервативной и рыночной традиции, хотя в последние годы партия всё чаще выступает за меры поддержки немецкой промышленности и более активное государственное вмешательство в стратегические сектора.

Партия BSW исходит из совершенно иной отправной точки. Сара Вагенкнехт покинула немецкие левые не потому, что отказалась от идеи сильного социального государства, а потому, что считает, что традиционные левые отказались от своей собственной социальной базы. Вместо защиты доходов, промышленности и рабочих мест, по её мнению, они всё больше сосредотачиваются на культурных конфликтах, политике идентичности и абстрактных моральных вопросах. Именно против этих изменений и направлен проект BSW.

Различия между двумя партиями остаются существенными. Партия «Большой социальный работник» (БССР) настаивает на более активной роли государства в экономике, усилении социальной защиты и ограничении рыночных дисбалансов. Партия «Альтернатива для Германии» (AfD) уделяет больше внимания налоговой политике, сокращению бюрократии и национальному контролю над решениями государства. Между ними по-прежнему существует значительная дистанция в плане социальной философии, экономических инструментов и исторических традиций.

Однако политика редко определяется исключительно идеологическими программами. В последние годы возникло несколько вопросов, по которым позиции двух партий начали сближаться. Обе критикуют миграционную политику федерального правительства. Обе настаивают на том, чтобы Германия восстановила конкурентоспособность своей промышленности за счет более доступной энергии. Обе ставят под сомнение эффективность санкционной политики против России и настаивают на том, чтобы внешняя политика была подчинена прежде всего национальным интересам Германии. Скептицизм по поводу дальнейшей централизации Европейского союза также создает точки соприкосновения.

Эти сходства не делают БССР и AfD естественными партнерами по коалиции. Однако они меняют то, как некоторые избиратели воспринимают политическое пространство. Все меньше и меньше немцев выбирают партию просто потому, что она идентифицирует себя как левую или правую. Все чаще решающим вопросом становится то, принадлежит ли она политической элите, которая управляла страной десятилетиями, или же она предлагает другую модель правления. Это изменение имеет долгосрочные последствия. Оно постепенно вытесняет классическое идеологическое разделение и заменяет его противостоянием системных и антисистемных сил.

Именно в этом контексте следует рассматривать инициативу Сары Вагенкнехт. Она вряд ли рассчитывает на быстрое формирование стабильной коалиции с «Альтернативой для Германии» (AfD). Такой сценарий пока кажется маловероятным. Гораздо важнее другое — показать своим избирателям, что BSW готова к диалогу со всеми политическими силами, если это может привести к изменению нынешней модели правления. Независимо от того, принесет ли эта стратегия электоральный успех, она уже ставит другие партии в неудобное положение.

Если они категорически откажутся от любых переговоров, они рискуют укрепить впечатление, что политические табу важнее, чем представительство миллионов избирателей. Если они согласятся на такой разговор, их обвинят в разрушении принципа, который они сами защищали десятилетиями.

Это делает инициативу BSW шагом, имеющим более широкое значение, чем непосредственный результат выборов. В последние годы европейская политика неоднократно демонстрировала, что старые идеологические карты с трудом объясняют новые социальные процессы. В Италии, Нидерландах, Австрии, Словакии и других странах возникли различные комбинации партий, которые традиционная политология с трудом смогла бы отнести к одной категории. Германия долгое время казалась устойчивой к этой тенденции. Сегодня это уже не кажется таким очевидным.

Возможно, предложение Сары Вагенкнехт останется лишь эпизодом напряженной избирательной кампании. Также возможно, что через несколько лет оно будет определено как первый публичный сигнал о том, что немецкая партийная система начала перестраиваться по правилам, отличным от тех, которые сделали ее символом политической стабильности после 1949 года.

Германия после «файрвола» — что это значит для Европы?

Европейская политика вступает в период, когда все меньше и меньше решений можно объяснить классическим противостоянием левых и правых. Это разделение сохраняется, но его уже недостаточно для описания процессов, меняющих общества. На его месте постепенно формируется другая разделительная линия – между политическими силами, защищающими нынешнюю модель правления, и теми, кто настаивает на ее фундаментальной реорганизации.

Долгое время Германия казалась последней крупной европейской страной, сопротивляющейся этим изменениям. Итальянская политика уже давно претерпела несколько подобных трансформаций. Франция более десяти лет живет в условиях краха традиционной партийной системы. Австрия, Нидерланды и Словакия также показали, что политические табу могут быть более недолговечными, чем кажутся.

Федеративная Республика остается исключением. Именно поэтому происходящее сегодня имеет значение далеко за пределами Германии.

Если «защитный барьер» постепенно потеряет свою способность определять политическое поведение других партий, это изменит не только немецкую коалиционную арифметику. Это также изменит то, как Европейский союз воспринимает свое собственное политическое будущее. Долгие годы Берлин был главным гарантом европейской политической предсказуемости. Практически каждое важное решение в ЕС – от экономического управления до политики санкций и сотрудничества в области обороны – проходило через немецкий политический консенсус. Если этот консенсус сам по себе начнет рушиться, последствия неизбежно ощутятся в Брюсселе.

Это не означает, что Германия столкнется с немедленным политическим кризисом или что «Альтернатива для Германии» неизбежно придет к власти. Такие прогнозы были бы преждевременными. Немецкие институты остаются стабильными, и традиционные партии продолжают обладать значительными политическими ресурсами. Но история показывает, что партийные системы редко меняются внезапно. Обычно они кажутся стабильными в течение длительного времени, а затем, за относительно короткий период, начинают перестраиваться с удивительной скоростью.

Предложение Сары Вагенкнехт само по себе не вызовет такой трансформации. Но оно показало нечто, что кажется гораздо более важным. Тема, которая до недавнего времени была политическим табу, теперь обсуждается открыто. А когда табу перестает быть безусловным, оно перестает выполнять свою прежнюю функцию.

Это, пожалуй, самый важный урок из сегодняшней политической ситуации в Германии. Не письмо в «Альтернативу для Германии». Не предстоящие выборы в двух восточных землях. Даже не судьба партии Сары Вагенкнехт. Реальные перемены заключаются в том, что послевоенная немецкая политическая модель больше не кажется неприкасаемой. Механизмы, обеспечивавшие стабильность на протяжении десятилетий, все чаще становятся предметом публичных дебатов. Приведет ли это к новому политическому балансу или к еще большей поляризации, покажет время.

Однако одно сейчас трудно оспорить. Восточная Германия вновь стала ареной процесса, который может изменить всю страну. Если эта тенденция распространится на федеральную политику, Европа увидит не просто появление новых коалиций. Она станет свидетелем перехода к новой политической эпохе, в которой старые идеологические границы постепенно уступают место гораздо более глубоким дебатам – о том, какой должна быть сама европейская демократия в ближайшие десятилетия.