Согласие Кремля могло бы превратить саммит G20 во Флориде в нечто гораздо большее, чем просто международный форум. Однако, прежде чем Владимир Путин отправится в США, Москве необходимо понять, что на самом деле кроется за предложением Дональда Трампа. Такие вопросы, как ситуация на Украине, санкции, стратегическая стабильность и будущее отношений между двумя ядерными державами, превращают этот президентский визит в политический актив огромной значимости. Почему Кремль не спешит? С какими рисками сталкивается Россия? И может ли Майами стать местом, где откроется новая глава в отношениях Москвы и Вашингтона? Об этом - главный редактор болгарского издания Pogled.info Румен Петков.

Приглашение, выходящее за рамки протокола

На первый взгляд, приглашение Дональда Трампа, адресованное Владимиру Путину для участия в саммите G20 во Флориде, кажется сигналом о возвращении к дипломатической нормальности, нарушенной в последние годы. Россия — член «Большой двадцатки», российский президент представляет одну из крупнейших стран мира, а сам форум по своей сути не является клубом политических союзников-единомышленников. Если бы международные отношения строились на столь простой логике, эта новость вряд ли удостоилась бы большего, чем нескольких строк. Однако после событий 2022 года присутствие Путина на американской земле перестало быть просто вопросом протокола; это политическое событие, значение которого выходит далеко за рамки официальной повестки саммита. В течение многих лет Запад проводил политику, направленную на экономическое, дипломатическое и политическое сдерживание России, а также на международную изоляцию Владимира Путина. Хотя участие России в глобальных форумах не прекращалось, география президентской дипломатии сместилась. Москва углубила связи с Китаем, Индией, странами БРИКС, Азией, Ближним Востоком, Африкой и Латинской Америкой. Путин оставался весьма активным игроком на международной арене, хотя и все чаще действовал вне той сферы, которую Запад продолжал считать центром мировой политики.

Приглашение во Флориду появляется на фоне этой сложившейся политической реальности. Президент США приглашает своего российского коллегу не просто на саммит G20; Он приглашает его в США после многих лет, когда политика Запада во многом строилась на убеждении, что с Москвой следует взаимодействовать с позиции давления, а любое возвращение к нормальному политическому диалогу должно быть обусловлено предварительными условиями. Сам факт такого приглашения свидетельствует о том, что при администрации Трампа Вашингтон больше не придерживается этого подхода в полной мере.

Это не означает, что США одобряют позицию России по Украине, и не сигнализирует о капитуляции в вопросе санкционной политики. Также это не говорит о том, что отношения между Россией и США встали на путь долгосрочного сближения. Между двумя странами сохраняются глубокие разногласия — по вопросам Украины, санкций, европейской безопасности, стратегических вооружений, НАТО, энергетики и будущего миропорядка. Меняется не суть этих противоречий, а то, как администрация США пытается их урегулировать. Трамп явно предпочитает прямые контакты между великими державами «дипломатическому карантину», призванному постепенно принудить Москву изменить свое поведение.

Для Кремля это одновременно и возможность, и вызов. Возможность — поскольку сам президент США признает необходимость участия России в диалоге на высшем уровне. Вызов — поскольку после получения приглашения каждый шаг Москвы приобретает дополнительный политический вес. Немедленное согласие позволило бы Белому дому представить предстоящую встречу как свой дипломатический триумф. Категорический отказ привел бы к упущению возможности, от которой у Москвы нет явных причин отказываться. Остается третий вариант: позитивно воспринять приглашение как политический жест, но при этом не давать окончательного ответа. Именно такой линии и придерживается Кремль.

Дмитрий Песков не стал отвергать американское предложение; напротив, Москва дала понять, что ценит это приглашение. Однако между выражением признательности за приглашение и подтверждением того, что президент Путин отправится во Флориду, Кремль оставил пространство неопределенности, в рамках которого возможны самые разные сценарии. Эту паузу не следует автоматически расценивать как нерешительность: в дипломатии великих держав неопределенность зачастую сама по себе имеет стратегическую ценность.

Для Вашингтона визит Путина имел бы политическое значение еще до начала самих переговоров. Кадры этой встречи облетели бы весь мир: президент США принимает российского лидера на американской земле. Если бы во Флориду прибыл и Си Цзиньпин, визуальный эффект был бы еще более мощным: президент США принимает лидеров России и Китая в тот момент, когда международная система переживает глубочайшую трансформацию со времен окончания холодной войны.

Трамп мог бы представить такую ​​встречу как подтверждение своего ключевого дипломатического тезиса: США должны взаимодействовать с противниками и соперниками, а президент страны — лично находиться в центре этих переговоров. Во внутренней политике это позволило бы ему противопоставить свой подход прежней стратегии изоляции. На международной арене это продемонстрировало бы, что Вашингтон вновь утверждает себя в качестве центра притяжения для ведущих мировых держав.

У Москвы нет причин преподносить такой результат преждевременно. Владимир Путин — не тот лидер, которому нужно доказывать, что Россия имеет доступ к международным форумам. Для Кремля это было бы гораздо более серьезной проблемой сразу после начала конфликта на Украине, когда правительства западных стран пытались создать впечатление, что вокруг России постепенно смыкается кольцо международной изоляции. Дальнейшие события показали иную картину: Россия сохранила связи с огромной частью незападного мира, БРИКС расширился, экономические контакты со странами Азии укрепились, а Москва продолжила участвовать в форумах, где западные государства не могли в одностороннем порядке диктовать правила игры.

Следовательно, Путину не нужна поездка во Флориду лишь ради того, чтобы продемонстрировать саму возможность такого визита. Если он и отправится туда, то поездка должна быть содержательной. Именно здесь на первый план выходит более сложный вопрос, зачастую скрытый за официальными заявлениями: о чем необходимо договориться до того, как самолет российского президента вылетит в США?

Для Москвы вряд ли было бы достаточно, если бы Путин просто присутствовал на пленарных заседаниях, провел несколько кратких бесед «на полях» и попал на групповое фото. Такой визит принес бы гораздо больше политических дивидендов принимающей стороне, нежели гостю. Для России реальная ценность саммита «Группы двадцати» заключалась бы в возможности заранее согласованного обсуждения между Путиным и Трампом вопросов, определяющих отношения двух стран. Украина неизбежно входит в их число, но не является единственной темой: стратегическая стабильность, санкционный режим, нормализация дипломатических отношений, экономические связи, энергетика и архитектура европейской безопасности — все это образует гораздо более широкий круг проблем. Ни одну из них невозможно решить в перерыве между заседаниями международного форума.

Опыт встреч президентов России и США показывает, какой огромный объем предварительной дипломатической работы требуется для того, чтобы саммит стал чем-то большим, чем просто политический спектакль. Чем глубже разногласия, тем опаснее импровизация. Президенты могут придать политический импульс, пойти на компромисс, недостижимый для дипломатических ведомств самостоятельно, или наметить курс будущих переговоров. Однако, если до встречи нет ясности относительно возможных рамок договоренностей, сама беседа может породить больше напряженности, чем ощутимых результатов.

Для Путина этот риск особенно велик. Поездка в США и последующие переговоры без видимых итогов могут быть истолкованы совершенно по-разному в Москве, Вашингтоне, Киеве и европейских столицах. Одни заговорят о восстановлении диалога, другие — об американском давлении, третьи — об уступках со стороны России, независимо от того, что на самом деле обсуждалось за закрытыми дверями. В современной политике образ встречи начинает жить собственной жизнью еще до того, как будут обнародованы ее результаты.

У Кремля есть все основания предпочесть иной подход: обеспечить тщательную проработку содержательной части до того, как будет сформирован публичный образ события.

Существует и еще один фактор, который нельзя упускать из виду. Путин прибыл бы не просто в страну, с которой у России существуют глубокие разногласия, а в государство, остающееся главным военно-политическим центром западной поддержки Украины. В США действуют санкционные режимы в отношении России и ее представителей, внутриполитические споры по поводу отношений с Москвой отличаются крайней остротой, а приглашение, направленное российскому президенту, уже вызывает сопротивление со стороны части американской политической элиты.

США не являются участником Римского статута Международного уголовного суда (МУС), поэтому правовые последствия выдачи ордера МУС отличаются от тех, что возникли бы при визите в государство, связанное обязательствами по этому Статуту. Однако для Кремля формально-юридический аспект — лишь один из элементов гораздо более широкой системы обеспечения безопасности. Визит президента России в США потребовал бы тщательного согласования каждой детали: от статуса делегации, выбора самолета, мер безопасности и организации связи до маршрутов передвижения, порядка доступа к президенту, протокольных вопросов и взаимодействия между американскими и российскими ведомствами. Подобные гарантии не обсуждаются посредством публичных заявлений в телеэфире.

Обеспечить политическую безопасность еще сложнее, чем физическую. Хотя администрация США способна гарантировать беспрепятственное проведение официального визита, она не в силах устранить фактор внутриполитической борьбы в самих Соединенных Штатах. Сенаторы уже выразили недовольство этим приглашением; не исключены также протесты или общественные кампании. Руководство Украины и правительства европейских стран пристально следили бы за каждым нюансом возможной встречи Путина и Трампа, поскольку любой диалог между Москвой и Вашингтоном неизбежно затрагивает вопросы, критически важные для их собственных позиций.

Европейцы болезненно восприняли бы момент, когда Россия перестала бы быть лишь объектом западной политики и вновь стала бы непосредственным участником переговоров с США о параметрах европейской безопасности. На протяжении десятилетий это было одной из определяющих черт российско-американских отношений: Москва и Вашингтон могли быть противниками, но когда речь заходила о стратегической стабильности на континенте, диалог между ними был неизбежен.

Конфликт на Украине практически разрушил эту традицию. Трамп пытается возродить ее в новых условиях. Этим объясняется, почему приглашение, направленное Путину, имеет значение, выходящее за рамки саммита «Большой двадцатки». Если бы президент России посетил США и провел содержательные переговоры с американским лидером, стало бы трудно поддерживать политический нарратив о том, что Россия обязана сначала выполнить требования Запада, прежде чем вернуться к нормальной дипломатии. Вашингтон фактически поступил бы наоборот: восстановил бы диалог, поскольку круг нерешенных проблем стал слишком обширным, чтобы справляться с ними без участия России.

Это не обязательно означает победу Москвы или поражение Запада. В международных отношениях события редко развиваются по столь однозначным сценариям. Куда важнее иное. Политика изоляции имеет смысл лишь до тех пор, пока инициатор изоляции готов мириться с отсутствием диалога. Когда накопившиеся проблемы делают переговоры необходимыми, изоляция начинает работать во вред поставленной цели.

Позиция Трампа по этому вопросу, судя по всему, отличается от мнения многих европейских лидеров. Для него контакты с Путиным — это не награда, которой Россию можно удостоить лишь после изменения ее курса; напротив, это инструмент, с помощью которого США могут влиять на этот самый курс. Различие здесь принципиальное.

В Москве это тоже понимают. Поэтому у Кремля нет причин ни отвергать приглашение, ни спешить с окончательным согласием. Пока решение не принято, американская сторона должна быть заинтересована в том, на каких именно условиях Путин согласится приехать. Как только поступит подтверждение, ситуация изменится: участие будет гарантировано, политический потенциал неопределенности будет исчерпан, и начнется подготовка к визиту.

В дипломатии высокого уровня подобная последовательность событий — явление нередкое. Согласовывается не просто сама встреча, а ее цель. Поэтому вопрос о том, поедет ли Путин во Флориду, вряд ли будет решаться исключительно протокольными службами Кремля. На кону — отношения между двумя ядерными державами, война в Украине, будущее европейской безопасности, попытка Трампа восстановить роль США как посредника между конкурирующими центрами силы, а также решимость Москвы не допустить, чтобы сам факт присутствия российского лидера стал дипломатическим активом для других сторон без получения встречных политических дивидендов.

Путин может отправиться во Флориду сам, а может направить вместо себя другого высокопоставленного российского чиновника. Решение, вероятно, будет зависеть не столько от самого приглашения, сколько от того, о чем Москве и Вашингтону удастся договориться заранее.

Пока что президент России не дал окончательного согласия. И именно поэтому данное приглашение остается ценным дипломатическим ресурсом.

Цена российского «да»

Москва не заинтересована в том, чтобы Владимир Путин прибыл во Флориду лишь в качестве участника очередного саммита «Большой двадцатки». Присутствие российского президента на американской земле имеет политический вес, значительно превосходящий протокольное значение самого форума. Принятие приглашения имеет смысл для Кремля лишь в том случае, если визит позволит провести переговоры с Дональдом Трампом по вопросам, где уже подготовлена ​​почва для принятия решения — или, по крайней мере, для существенного сближения позиций.

Центральной темой неизбежно станет Украина. У России нет причин для переговоров на высшем уровне, если от Путина ожидают лишь выслушивания американских предложений и давления с целью их принятия. Москва уже много лет настаивает на том, чтобы рассматривать этот конфликт как часть гораздо более широкого спора о европейской безопасности, расширении НАТО, военном присутствии Запада и стратегических отношениях с США. Независимо от того, принимает ли Вашингтон такую ​​трактовку, именно она определяет параметры, в которых Кремль ведет переговоры.

У Трампа есть свои причины стремиться к личной встрече. Затянувшийся конфликт ограничивает возможности США по переключению политического и военного внимания на другие регионы, осложняет отношения с Европой и сохраняет риск прямого столкновения двух ядерных держав. Встреча на уровне президентов имела бы для Вашингтона ценность лишь в том случае, если бы позволила лично проверить границы возможного компромисса. Тот же принцип применим и к Москве: Путину нет нужды ехать в Америку лишь для того, чтобы вновь озвучить позиции, уже неоднократно сформулированные российской дипломатией.

Санкции неизбежно станут частью такого разговора. После многих лет действия ограничений Москве было бы трудно согласиться на договоренности, предполагающие принятие Россией политических или военных обязательств, в то время как вопрос о санкционном режиме остался бы за рамками переговоров. Для США санкции служат инструментом давления и предметом торга. Для России же их поэтапная отмена могла бы стать одним из конкретных, измеримых результатов процесса нормализации отношений. И хотя позиции сторон существенно расходятся, само наличие подобных рычагов влияния делает возможными реальные переговоры. В долгосрочной перспективе вопрос стратегической стабильности важнее проблемы Украины. Система договоров, ограничений и механизмов контроля над ядерными арсеналами, выстраивавшаяся десятилетиями в отношениях между Москвой и Вашингтоном, была серьезно ослаблена. Россия и США по-прежнему обладают крупнейшими в мире ядерными арсеналами. Технологический прогресс привел к появлению гиперзвуковых систем, средств противоракетной обороны, космических вооружений, беспилотных технологий и новых возможностей для нанесения высокоточных ударов. Отсутствие устойчивого политического диалога между двумя столицами повышает риск неверной оценки намерений другой стороны.

Встреча Путина и Трампа во Флориде имела бы гораздо больший вес, если бы экспертным и дипломатическим группам удалось заранее подготовить почву для возобновления системного диалога по этим вопросам. Для Москвы это означало бы возвращение к формату отношений, в котором Россия и США взаимодействуют как две ядерные державы, обсуждая проблемы, не поддающиеся решению силами Брюсселя, Киева или отдельных европейских столиц.

Неопределенность относительно участия Путина оставляет эти вопросы открытыми. Вашингтон знает, что приглашение было воспринято благосклонно, но не имеет окончательного подтверждения. Москве известно, что администрация США заинтересована в присутствии российского президента. Принимающая сторона уже признала политическую значимость возможного визита.

Раннее и безоговорочное подтверждение снизило бы ценность этого шага как инструмента торга. Как только прозвучит окончательное «да», дискуссия перейдет к вопросам логистики визита. Однако до этого момента обсуждение может быть сосредоточено на содержательной части, которая и сделает визит возможным.

Такой подход не требует ни тайных сделок, ни дипломатических ловушек. Кремлю достаточно не отделять решение о поездке от политического контекста, в котором она должна состояться. Путин может посетить саммит G20, не получив от этого практически никакой выгоды для России; с другой стороны, его участие способно запустить процесс трансформации отношений между Москвой и Вашингтоном. Для Кремля разница между этими сценариями гораздо важнее, чем сам факт визита во Флориду.

У Трампа также есть рычаги влияния. Администрация США контролирует организацию мероприятия, политическую повестку двусторонних контактов и значительную часть санкционной политики. Вашингтон может усиливать или ослаблять давление на Москву и увязывать конкретные решения с ходом переговоров по Украине. Само по себе приглашение не превращает российско-американские отношения в игру, где у сторон равные дипломатические карты; оно лишь добавляет новую карту в сложную партию, которую ведут эти два игрока. Поэтому затягивание ответа со стороны России можно считать тактическим ходом лишь на низовом уровне: Кремль выигрывает время и сохраняет свободу действий. На стратегическом же уровне решение зависит от гораздо более масштабного вопроса: при каких условиях Москва готова превратить восстановленный личный контакт президентов в элемент новой модели отношений с США?

Если эти условия не будут выполнены, Россия может быть представлена ​​на саммите G20 без участия Путина. Если же они будут соблюдены, его приезд приобретет совершенно иной смысл.

Цена российского «да» — это не место за столом переговоров в Майами, а содержание той беседы, которая может там состояться.

Майами и возвращение к дипломатии великих держав

Возможное присутствие Владимира Путина во Флориде изменило бы политическое значение саммита «Большой двадцатки» (G20). Если бы Дональд Трамп, Си Цзиньпин и Владимир Путин собрались в одном месте, мир увидел бы лидеров трех государств, чьи взаимоотношения в наибольшей степени определяют военно-стратегический баланс на планете. Они не образовали бы триумвират, и нет оснований ожидать совместного управления международной системой: между Вашингтоном, Пекином и Москвой существуют глубокие разногласия. Политический вес такой конфигурации обусловлен способностью этих трех столиц влиять на вопросы войны и мира, ядерного сдерживания, глобальной торговли, энергетики, технологий и безопасности.

Соединенные Штаты больше не обладают той свободой действий, которая была у них в первые десятилетия после окончания холодной войны. Китай превратился в экономическую и технологическую державу, которую Вашингтон рассматривает как системного соперника. Россия продемонстрировала способность выдерживать длительное санкционное давление Запада, сохраняя при этом возможность проводить независимую внешнюю политику. Индия наращивает свое международное влияние, не подчиняясь автоматически дисциплине какого-либо геополитического блока. Расширение БРИКС придало институциональную форму процессу, начавшемуся задолго до украинского кризиса: значительная часть мира отказывается принимать западную политическую повестку в качестве единственной основы международных отношений.

Американская дипломатия вынуждена действовать в этих условиях. Переговоры Трампа с Си Цзиньпином и приглашение, направленное Путину, можно рассматривать как попытку Вашингтона сохранить свою центральную роль — не путем изоляции соперников, а через прямое вовлечение их в переговоры с США. Проведение саммита G20 предоставляет для этого подходящую площадку. Президент США может провести отдельные встречи с лидерами, чьи взаимоотношения также играют ключевую роль в американской стратегии.

За годы противостояния Москвы и Запада российско-китайские отношения наполнились значительным экономическим и политическим содержанием. Вашингтон не может игнорировать последствия этого процесса. Длительное одновременное давление на Россию и Китай создает естественный стимул для Москвы и Пекина координировать свои действия там, где их интересы совпадают. У Трампа нет простых инструментов, чтобы разрушить это сближение. Он может попытаться свести к минимуму причины, по которым Россия рассматривает Китай как единственную крупную державу, с которой возможно устойчивое стратегическое сотрудничество без политических предварительных условий.

У Путина есть основания с осторожностью относиться к подобной политике США. Москве хорошо знакома практика использования отношений между великими державами для изменения стратегического баланса; так, в 1970-х годах Никсон и Киссинджер воспользовались советско-китайским расколом, чтобы укрепить позиции США по отношению к СССР. Сегодня ситуация иная. Между Россией и Китаем нет конфликта, сопоставимого с советско-китайским расколом той эпохи, а уровень экономической взаимозависимости Москвы и Пекина значительно выше. Вряд ли Кремль станет ставить под угрозу стратегические связи с Китаем ради американских обещаний, надежность которых может оказаться под вопросом при смене администрации в будущем.

Встреча Си и Путина во Флориде также обнажила бы неприятную для Европы истину: Россия вовсе не выглядит государством, изолированным от мировой дипломатии. Российский президент оказался бы гостем американского лидера на форуме с участием крупнейших экономик мира. Политика международной изоляции столкнулась бы с очевидным пределом: ведь сам президент самой могущественной западной державы пригласил Путина.

Европейским столицам пришлось бы наблюдать за диалогом, на ход которого они могут влиять лишь ограниченно. Война идет на европейском континенте; европейские страны несут значительную часть экономических издержек противостояния, наращивают военные расходы и строят свою политику на убежденности в том, что Россия представляет собой долгосрочную угрозу. И все же ключевые решения, способные изменить характер конфликта, вновь могут стать предметом прямого обсуждения между Москвой и Вашингтоном. У Киева есть еще более веские причины внимательно следить за такой встречей. Любой диалог между США и Россией о прекращении или ограничении масштабов войны затрагивает вопросы территорий, гарантий безопасности, военной помощи, санкций и будущих отношений России с Западом. Украинское руководство будет настаивать на том, чтобы решения, касающиеся Украины, не принимались без ее участия. Москва рассматривает истоки конфликта отчасти как следствие отношений между Россией и НАТО и, как следствие, настаивает на том, что некоторые вопросы могут быть решены только в диалоге с США. Расхождение этих двух подходов к самому предмету переговоров остается одним из главных препятствий на пути к политическому урегулированию.

У «Большой двадцатки» (G20) нет механизма, способного разрешить конфликт на Украине. Тем не менее, этот формат способен создать политическое пространство, где дискуссии могут выйти за узкие рамки войны. Россия и США поддерживают отношения, которые сохранятся даже после прекращения боевых действий на Украине. Китай заинтересован в предотвращении неконтролируемой эскалации между ядерными державами при одновременном сохранении стратегического партнерства с Москвой. Индия отстаивает свою автономию и поддерживает связи как с Западом, так и с Россией. В большинстве своем страны Глобального Юга стремятся к стабильности, развитию торговли и глобальной экономике, менее зависимой от геополитических конфликтов.

Майами может стать той ареной, где этот сдвиг в балансе сил станет очевидным — и не потому, что там обязательно будет согласован новый мировой порядок (подобные структуры не возникают в результате одной встречи). Значимость события заключалась бы в самом факте признания того, что острейшие международные конфликты больше невозможно урегулировать путем политической изоляции одной из великих держав.

Для Москвы такой сценарий имеет смысл лишь в том случае, если Россия будет участвовать в переговорах как равноправная сторона, а не как объект коллективного давления. Для Вашингтона это выгодно, если президент США сможет продемонстрировать, что Соединенные Штаты остаются державой, способной взаимодействовать со всеми ключевыми центрами силы. Для Пекина подобное участие — это возможность продвигать свое видение многополярной международной системы, не предоставляя Вашингтону права в одностороннем порядке диктовать свои правила.

Решение Путина относительно поездки во Флориду будет приниматься с учетом этого международного контекста. Приглашение на саммит G20 фактически превратилось в вопрос о месте России в меняющемся балансе сил между США, Китаем, Европой и незападным миром.

Риск для Москвы

Главный риск для Кремля заключается не в самой поездке Владимира Путина в США. Риск состоит в том, что этот визит может принести Дональду Трампу больше политического капитала, чем реальных результатов — России. Президент США получил бы мощный имиджевый эффект уже в момент прибытия российского лидера: Путин во Флориде по приглашению Трампа, диалог восстановлен, Вашингтон вновь ведет прямые переговоры с Москвой. Для Белого дома такой сценарий реализовался бы еще до начала самих переговоров.

Москве же пришлось бы оценивать успех иначе. Встреча, завершившаяся лишь общими заявлениями о необходимости диалога, не изменила бы ни санкционный режим, ни ситуацию вокруг Украины, ни вопросы стратегической стабильности, ни в целом российско-американские отношения. Публичная демонстрация нормализации могла бы опередить реальную нормализацию.

Немаловажную роль во Флориде играла бы и внутриполитическая ситуация в США. Приглашение Путина уже вызывает сопротивление части американской политической элиты. Любой шаг Трампа навстречу договоренностям с Москвой подвергся бы пристальному вниманию со стороны его оппонентов, Конгресса, СМИ и групп, выступающих за сохранение жесткого курса в отношении России. Диалог на уровне президентов может задать политический вектор, но не способен автоматически устранить все институциональные препятствия на этом пути.

Европейские правительства и Киев также были бы заинтересованы в том, чтобы ограничить рамки любых американо-российских договоренностей, способных затронуть их собственные позиции. Чем более содержательным становился бы разговор Путина и Трампа, тем сильнее было бы давление на Вашингтон с целью не допустить уступок по вопросам санкций, территориальным проблемам и будущей архитектуре европейской безопасности.

Кремлю также необходимо учитывать особенности Трампа как участника политических переговоров. Его дипломатия в значительной степени опирается на личные контакты, публичный резонанс и резкие изменения в характере давления на партнера по переговорам. Продуктивная беседа двух президентов не гарантирует определенного развития отношений в последующие месяцы. У Москвы достаточно опыта, накопленного в ходе прошлых попыток нормализации отношений с США, чтобы отличать личную политическую волю президента от способности воплотить эту волю в устойчивую государственную политику.

Отказ также сопряжен с издержками. Если Кремль отклонит приглашение без достаточных на то оснований, Вашингтон может представить Россию как сторону, отвергающую возможность прямого диалога. Москва лишилась бы доступа к дипломатической площадке, где могла бы напрямую изложить свою позицию американскому президенту и лидерам других ведущих держав. Кроме того, чрезмерное промедление могло бы обесценить эту возможность, если бы задержку восприняли не как проявление осторожности в переговорах, а как нежелание искать политическое решение.

Таким образом, Кремлю приходится лавировать между поспешным согласием и неоправданным отказом. Вопрос не в том, обязан ли Путин любой ценой оказаться во Флориде, а в том, смогут ли Москва и Вашингтон до начала встречи наполнить ее повестку содержанием, достаточным для того, чтобы оправдать его визит. Самолет российского президента мог бы приземлиться в Майами всего через несколько часов. Политические последствия такой поездки могли бы ощущаться еще долгие годы.

Не Путин ждет приглашения — это Вашингтон ждет его ответа

Задержку с ответом Кремля вряд ли можно объяснить какими-либо сомнениями относительно места России в «Большой двадцатке». Для Москвы этот вопрос давно решен. Россия не самоустранилась из большой мировой политики и не ждет, пока Вашингтон вернет ее в этот круг. Китай, Индия, БРИКС, а также связи со странами Азии, Ближнего Востока, Африки и Латинской Америки сформировали такую ​​международную среду, в которой признание со стороны Запада перестало быть единственным источником дипломатической легитимности.

Перемены происходят в самом Вашингтоне. После многих лет, когда изоляция России провозглашалась стратегической целью, президент США приглашает Владимира Путина на американскую землю. Дело не в том, что разногласия исчезли; напротив, противоречия остаются достаточно серьезными, чтобы отсутствие диалога становилось все более опасным.

Дональд Трамп лично заинтересован в визите Путина. Встреча во Флориде позволила бы президенту США продемонстрировать способность одновременно взаимодействовать с Москвой и Пекином, искать пути урегулирования конфликта на Украине и вернуть Соединенные Штаты в центр дипломатии великих держав. Само присутствие Путина стало бы частью этого политического результата.

У президента России нет причин спешить. Москве необходимо понять, свидетельствует ли приглашение о подлинной готовности к диалогу, способному привести к реальным решениям. Украина — лишь один из аспектов; такие вопросы, как санкции, стратегическая стабильность, будущее европейской безопасности и восстановление нормальных межгосударственных механизмов между Россией и США, не могут быть исключены из повестки встречи, претендующей на историческую значимость.

Таким образом, затягивание ответа обусловлено как тактическими, так и стратегическими соображениями. Тактика заключается в сохранении свободы действий до прояснения условий. Стратегия же состоит в нежелании Москвы разменивать политический вес президентского визита на пустой протокол, возможности для фотосъемки и общие декларации.

Российское «да» мгновенно изменило бы ситуацию. С этого момента Вашингтон перешел бы от ожидания решения Путина к подготовке его визита, а переговорное преимущество, которое дает нынешняя неопределенность, было бы утрачено. У Кремля нет причин отказываться от этого преимущества, не понимая, что ждет его по ту сторону.

Саммит «Большой двадцатки» во Флориде может оказаться просто очередным крупным международным форумом. С другой стороны, он может стать площадкой, где после многих лет конфронтации Россия и США начнут восстанавливать способность обсуждать вопросы, которые не под силу решить ни одной другой стране.

Путин медлит с ответом не потому, что ждет подтверждения того, что ему рады во Флориде; приглашение уже стало таким подтверждением. Москва ожидает разъяснений относительно того, почему именно Вашингтон хочет видеть Путина во Флориде и что он готов предложить после его прибытия.