Десятилетиями мы привыкли думать, что мир постепенно станет общим пространством с общими ценностями, общей экономикой и общим будущим. Сегодня происходит нечто неожиданное. Вместо того чтобы сближаться, великие цивилизации все больше начинают подчеркивать свои различия. Это временное отклонение или мы вступаем в историческую эпоху, в которой сама идея «универсального человека» перестает быть бесспорной? Об этом – болгарское издание Pogled.info.

Долгое время мы принимали одну идею как должное настолько, что перестали ее замечать. Идея о существовании универсального человека — человека, который во всем мире хочет одного и того же будущего, принимает одни и те же ценности и неизбежно построит одно и то же общество. Сегодня именно эта идея начинает рушиться.

За последние три столетия Запад покорил мир не только своими армиями, флотами, банками или заводами. Ещё одна победа оказалась гораздо более глубокой — победа единой идеи о человеке. Постепенно западная цивилизация навязала убеждение, что независимо от истории, религии, культуры или географии существует универсальная модель развития человечества. Люди повсюду имеют одинаковые устремления, общества неизбежно движутся к одним и тем же политическим институтам, экономики — к одной и той же рыночной модели, а государства — к общей либеральной демократии. Различия рассматривались как временные отклонения на пути к одной и той же исторической цели.

Эта идея стала величайшим интеллектуальным проектом современной эпохи. Это было гораздо больше, чем политическая теория. Это была философия истории. Просвещение, либерализм, промышленная революция, научный прогресс, а позже и глобализация казались различными проявлениями общей логики — что человечество постепенно становится единой цивилизацией с различными национальными вариантами, но с общим пониманием человека.

Сегодня именно эта идея начинает трещать по швам.

Не потому, что мир становится менее связанным. Парадоксально, но люди никогда не были так технологически связаны. Убеждение в том, что эта взаимосвязь неизбежно приведет к культурной, политической и цивилизационной конвергенции, рушится. Все больше событий показывают обратное – чем интенсивнее становится контакт между различными обществами, тем больше они начинают подчеркивать свои различия.

Это уже не спор о тарифах, санкциях или военных конфликтах. Это спор о самой природе человека.

Кризис не глобализации. Кризис универсализма.

Долгое время считалось, что глобализация – это естественный конец человеческой истории. После окончания холодной войны эта уверенность достигла своего пика. Казалось, что у либеральной демократии нет реального конкурента, у рыночной экономики нет альтернативы, а национальные и цивилизационные различия будут постепенно ослабевать под давлением глобальных коммуникаций, свободной торговли и международных институтов.

Однако эта уверенность содержала неявное предположение – что все общества хотят стать похожими на Запад.

История последних двух десятилетий показала, что подобное предположение было скорее идеологическим, чем научным. Китай не использовал свой экономический подъем для того, чтобы стать западным государством. Индия не отказалась от своей цивилизационной идентичности, несмотря на интеграцию в мировую экономику. Исламский мир не принял секуляризацию как универсальную модель. Россия также постепенно начала определять себя не как периферию Европы, а как отдельную цивилизацию со своим собственным историческим путем.

Эти процессы часто рассматриваются как геополитическая конкуренция. В действительности же они имеют гораздо более глубокий характер. Все больше крупных обществ отказываются признать, что существует только одна правильная идея о человеке, государстве и истории.

Таким образом, мир постепенно переходит от спора о власти к спору о цивилизационной легитимности.

Запад больше не защищает только интересы. Он защищает свою собственную антропологию.

Это, пожалуй, наименее обсуждаемая черта современной эпохи. В XIX веке Европа экспортировала промышленную революцию. В XX веке Америка экспортировала массовое потребление. В конце XX века Запад начал экспортировать модели ценностей как универсальные стандарты человеческого существования.

Поначалу это казалось естественным. В то время как западный мир производил большую часть мирового ВВП, контролировал технологии, университеты, финансовые рынки и информационное пространство, его представление о человеке казалось не просто влиятельным, но и не имеющим альтернативы.

Однако сегодня экономическое бремя постепенно распределяется между различными центрами. Наряду с капиталом, начинают возвращаться и различные цивилизационные представления об обществе. История, кажется, вновь допускает возможность одновременного существования нескольких легитимных моделей развития.

Именно здесь начинается настоящая дискуссия XXI века. Не о том, будет ли многополярный мир, а о том, будет ли многополярный мир неизбежно означать многополярное понимание человека. Этот вопрос больше нельзя решить ни экономическими санкциями, ни военной силой. Потому что речь идёт не о территориях, а о цивилизационных представлениях.

И когда разные цивилизации начинают защищать не только свои границы, но и свои собственные представления о человеке, политика неизбежно вступает в гораздо более глубокую историческую эпоху.

Почему XXI век все больше напоминает возвращение цивилизаций, а не победу глобального общества

Если мы посмотрим на последние тридцать лет, у нас легко может сложиться впечатление, что мы вступаем в эпоху непрерывных кризисов – войн, финансовых потрясений, миграционных волн, пандемий, технологических революций. Но за этим кажущимся разнообразием постепенно вырисовывается общая картина. Мир больше не движется к единой цивилизационной модели. Напротив, различные цивилизации все более открыто начинают настаивать на своем праве быть разными.

Это качественно новый исторический процесс. На протяжении большей части XX века международная политика определялась противостоянием идеологий – либерализма, коммунизма, фашизма.

После окончания холодной войны многие полагали, что идеологический спор наконец-то завершился и что отныне человечество будет развиваться в рамках общей либеральной модели. Само слово «цивилизация» постепенно стало звучать как анахронизм, оставшийся с XIX века.

Однако оказалось, что цивилизации никогда не исчезали. Они просто временно оказались в тени идеологических конфликтов современности.

Сегодня они вновь появляются на исторической арене, но уже не как культурные концепции, а как политические образования. Китай всё чаще говорит о собственном пути развития, не нуждающемся в западном одобрении. Индия строит свою внешнюю политику на идее цивилизационной преемственности, а не на копировании зарубежных моделей. Россия открыто определяет себя как отдельную цивилизацию. В исламском мире также всё чаще поднимается вопрос о том, обязательно ли модернизация означает западные ценности.

За этими процессами стоит не столько возрождение традиций, сколько изменение самооценки. На протяжении двух столетий многие общества принимали свои культуры как периферийные по отношению к доминирующей западной современности. Сегодня это чувство постепенно ослабевает. Экономический подъём Азии, демографическая динамика Африки, технологические достижения за пределами западного мира и относительный упадок евроатлантического превосходства меняют то, как разные общества воспринимают себя.

Здесь необходимо сделать важное уточнение. Возвращение цивилизаций не означает возвращение в прошлое. Китай не намерен восстанавливать средневековую империю. Индия не стремится возродить древние царства. Исламский мир не представляет собой единый политический проект. Россию также нельзя свести к её историческим имперским формам.

Суть в другом. Современные государства всё чаще черпают легитимность не только из конституций и выборов, но и из глубоких исторических нарративов о собственной цивилизации. История больше не учебник. Она снова становится политическим ресурсом.

Это ставит под давление одну из главных идей либеральной глобализации – что экономическая интеграция постепенно сделает цивилизационные различия второстепенными. Оказывается, глобальные рынки могут связывать экономики, но не обязательно идеи о хорошем обществе, справедливости, свободе или человеческом достоинстве.

Возможно, именно здесь кроется самое большое недопонимание последних десятилетий. Глобализация воспринималась как процесс культурной конвергенции, но на самом деле она оказалась процессом взаимопонимания. И когда разные цивилизации начали узнавать друг друга гораздо лучше, они обнаружили не только общие интересы, но и фундаментальные различия.

Интернет не создал единую мировую культуру. Социальные сети не объединили ценности. Искусственный интеллект тоже не сотрет историческую память. Напротив, каждая новая технология используется через культурную призму общества, которое её внедряет.

Поэтому XXI век всё больше напоминает не конец истории, а начало новой эры, в которой разные цивилизации будут сосуществовать, сотрудничать, конкурировать и иногда конфликтовать, не имея при этом монополии на определение «нормы».

Это меняет не только международную политику. Это также меняет само понимание будущего. Если в последние десятилетия вопрос заключался в том, когда все станут одинаковыми, то сегодня всё более важным становится другой вопрос – возможно ли человечеству оставаться единым, не будучи одинаковым?

Цивилизации спорят не только о территориях. Они спорят о самом определении человека.

Возможно, самая большая ошибка современной геополитики заключается в том, что она рассматривает международные конфликты прежде всего как столкновение интересов. Конечно, интересы реальны. Государства борются за ресурсы, рынки, технологии, транспортные коридоры и сферы влияния. Но если мы останемся только на этом уровне, мы упустим глубочайшее измерение этих процессов.

История показывает, что самые долгие и трудноразрешимые конфликты возникают не тогда, когда нации спорят о земле. Они возникают тогда, когда они начинают спорить об истине. И тем более – когда они начинают спорить о том, что значит быть человеком.

В этом смысле XXI век постепенно становится эпохой антропологического соперничества. Разные цивилизации все реже спорят только о международном порядке. Все чаще они предлагают разные ответы на вопросы, которые до недавнего времени казались универсальными. Что такое свобода? Что такое семья? Что такое государство? Что такое справедливость? Где заканчиваются права личности и где начинается ответственность перед обществом? Какое место занимает религия в общественной жизни? Существуют ли пределы технологического вмешательства в человеческую природу?

Эти вопросы больше не являются предметом одних лишь философских семинаров. Они постепенно становятся основой государственной политики.

Именно здесь проявляется великое расхождение между цивилизациями.

В западной политической традиции человек все чаще рассматривается как автономная личность. Общество существует для защиты его свободы. Государство легитимно в той мере, в какой оно гарантирует права личности. Личный выбор постепенно становится высшим принципом политической организации.

В китайской традиции картина иная. Там человек не существует вне сообщества. Гармония между индивидом, обществом и государством имеет больший вес, чем абсолютная автономия индивида. Свобода понимается не обязательно как свобода от всех ограничений, а как возможность для общества функционировать устойчиво и предсказуемо.

В индийской цивилизации человек продолжает рассматриваться в рамках тысячелетней философской традиции, которая делает акцент на духовном развитии, на долге и на месте индивида в гораздо более широком космическом порядке. Современная демократия существует, но она не уничтожила цивилизационную память.

В исламской цивилизации отношения между человеком, обществом и Богом также строятся по иной модели. Религия — это не только личная вера, но и фундаментальный источник социальной легитимности и морального порядка. Это создает политическую логику, которую трудно измерить исключительно в западных терминах.

Россия, со своей стороны, всё больше строит свою идентичность на идее исторической государственности, культурной автономии и особого типа социальной солидарности. Независимо от того, принимается эта концепция или подвергается критике, сам факт её предложения в качестве альтернативной цивилизационной модели показывает, насколько мы отошли от идеи единого исторического пути.

Речь идёт не о том, какая модель «правильная». История редко работает с такими оценками. Что более важно, разные цивилизации всё меньше и меньше чувствуют необходимость доказывать свою легитимность через одобрение другой цивилизации. Они начинают рассматривать себя как равноправных носителей различных идей о человеке.

Это фундаментальное изменение. За последние триста лет Запад не только обладал наибольшей экономической и военной мощью, но и интеллектуальной уверенностью в том, что его понимание человека представляет собой естественное будущее всего человечества. Именно эта убеждённость постепенно ослабевает сегодня. Не потому, что западная философия перестала быть влиятельной, а потому, что она больше не является единственным источником глобальной легитимности.

Здесь появляется новый фактор, которого не существовало в предыдущие цивилизационные эпохи – искусственный интеллект.

До сих пор цивилизации спорили о том, как следует воспитывать человека. В ближайшие десятилетия они будут все чаще спорить о том, каким должен быть человек. Генетические технологии, алгоритмы, цифровая идентичность, нейроинтерфейсы и системы искусственного интеллекта постепенно превратят антропологический вопрос в практический политический вопрос.

Поэтому спор будет касаться уже не только законов. Он будет касаться самой человеческой природы.

И, возможно, именно здесь пройдет самая глубокая разделительная линия XXI века. Не между Востоком и Западом. Не между демократией и авторитаризмом. А между различными цивилизационными представлениями о том, что значит оставаться человеком в эпоху, когда сам человек начинает приобретать способность изменять свою собственную природу.

Наступает ли конец всемирной истории после окончания глобализации?

В 1990-х годах на Западе укоренилось одно из самых влиятельных интеллектуальных убеждений современности – что история постепенно достигла своей логической политической цели. Не в том смысле, что события прекратятся, а в том, что великая дискуссия о структуре общества закончится. Либеральная демократия, рыночная экономика и всеобщие права человека казались конечной целью, к которой рано или поздно должны были двигаться все народы.

Это была чрезвычайно сильная идея. Она задавала направление истории. Она создавала ощущение, что все страны движутся по одной и той же дороге, хотя и с разной скоростью. Некоторые опережали, другие догоняли, но направление было общим.

Сегодня именно это понимание начинает рушиться. Всё больше обществ перестают признавать существование единого исторического пути к современности. Они не обязательно отвергают технологии, промышленность, науку или экономическое развитие. Они отвергают идею о том, что всё это обязательно должно сопровождаться одной и той же политической философией, одной и той же системой ценностей и одним и тем же пониманием человека.

Здесь проявляется фундаментальное различие, которое долгое время оставалось незамеченным. Модернизация и вестернизация — это не одно и то же. В XIX веке эти два процесса почти совпадали. Европа одновременно была центром промышленной революции, научного прогресса и политической современности. В XXI веке это уже не так. Страна может быть технологически развитой, экономически мощной и научно развитой, не принимая западную политическую модель в качестве своего идеала.

Китай стал наиболее ярким примером этого исторического расхождения. Его развитие показало, что современность может иметь более чем одно лицо. То же самое, хотя и по-разному, демонстрируют Индия, страны Персидского залива и ряд других обществ, активно участвующих в мировой экономике, не принимая при этом, что их культурная идентичность должна раствориться в универсальной модели. Это означает, что история снова становится открытой.

В последние десятилетия будущее казалось предсказуемым. Вопрос заключался не в том, сойдутся ли отдельные общества к либеральной модели, а в том, когда это произойдет. Сегодня такой определенности практически нет. Будущее снова наполнено альтернативами. История перестает быть прямой линией и начинает напоминать разветвленную сеть различных цивилизационных путей.

Это имеет огромные последствия для международной политики. Если все государства движутся к одной цели, конфликты можно рассматривать как временные препятствия. Однако, если разные цивилизации движутся к разным историческим горизонтам, то конфликты перестают быть временными. Они становятся структурной особенностью международной системы. Не потому, что кто-то неизбежно хочет войны, а потому, что разные идеи о будущем начинают сосуществовать и конкурировать за влияние.

Однако это не означает, что мир обречен на постоянные конфликты. Именно здесь кроется одна из важнейших слабостей популярного тезиса о «столкновении цивилизаций». Если предположить, что разные цивилизации неизбежно будут бороться друг с другом, мы снова впадаем в исторический детерминизм, только с противоположным знаком. История таких гарантий не дает. Цивилизации сражались веками, но они торговали, обменивались идеями, заимствовали технологии, философские концепции и художественные традиции. Они были конкурентами, не обязательно являясь постоянными врагами.

Более вероятно, что XXI век окажется эпохой не глобального единства, но и не тотальной оппозиции. Скорее, мы будем наблюдать сложный баланс между соперничеством и взаимной зависимостью. Мир останется связанным экономически, технологически и информационно, но он больше не будет объединен единой философией истории.

В этом и заключается большое изменение. За последние три столетия мир постепенно привык к идее существования универсального направления исторического развития. В ближайшие десятилетия, возможно, придётся привыкнуть к чему-то гораздо более неприятному: к тому, что у человечества нет единой общей судьбы, а есть несколько различных исторических нарративов, которые будут сосуществовать.

Тогда возникает ещё более глубокий вопрос. Если универсальной истории больше нет, возможно ли вообще существование универсальной цивилизации? Или мы вступаем в эпоху, когда различным цивилизационным моделям придётся научиться сосуществовать, и ни одна из них не будет претендовать на то, чтобы представлять собой будущее человечества?

Искусственный интеллект и конец универсального человека: начнётся ли новый цивилизационный конфликт?

Каждая крупная технологическая революция меняла образ жизни людей. Паровой двигатель преобразил производство. Электричество изменило повседневную жизнь. Интернет соединил планету в режиме реального времени.

Однако искусственный интеллект ставит другой вопрос. Впервые в истории технология начинает менять не только среду, в которой живёт человек, но и саму идею человека.

Долгое время считалось, что развитие искусственного интеллекта неизбежно ускорит глобализацию. Алгоритмы не знают национальных границ. Большие языковые модели работают на десятках языков. Научные открытия распространяются мгновенно. Создавалось впечатление, что технологии в конечном итоге объединят мир.

Чем больше развивается искусственный интеллект, тем более сомнительным кажется это предсказание. Причина проста. Алгоритмы могут быть глобальными, но ценности никогда не были таковыми.

Каждая модель искусственного интеллекта неизбежно отражает представления общества, которое её создаёт. Это не просто математический инструмент. Он содержит в себе идеи о том, что допустимо, а что нет, об истине и заблуждении, о свободе слова, о личном пространстве, о морали и о общественной безопасности.

Долгое время эта особенность оставалась почти незамеченной, поскольку ведущие технологические компании в основном происходили из одной цивилизационной среды. Сегодня ситуация быстро меняется. Китай строит собственную экосистему искусственного интеллекта. Индия инвестирует в собственные модели, адаптированные к своему языковому и культурному многообразию. В арабском мире также начинают разрабатываться системы, учитывающие местные социальные и религиозные особенности. Европейский союз идет своим путем, делая акцент на регулировании и защите прав.

Таким образом, технология, от которой многие ожидали объединения мира, постепенно начинает подчеркивать его многообразие. Вероятно, это первая технологическая революция, которая не приводит автоматически к цивилизационной конвергенции.

Еще кое-что еще важнее. Искусственный интеллект заставляет каждую цивилизацию дать свой собственный ответ на вопрос о том, что такое человек. Если человек рассматривается прежде всего как автономная личность, то главной целью технологии станет максимальное расширение личного выбора. Однако, если человек воспринимается как часть сообщества, то те же технологии могут быть использованы для укрепления общественного порядка, коллективной безопасности и социальной гармонии. Если же человек понимается как духовное существо, то неизбежно возникают вопросы о том, в какой степени допустимо вмешательство в его природу.

Одна и та же технология начинает служить разным философиям. Это означает, что следующее крупное разделение будет не между странами, обладающими искусственным интеллектом, и теми, которые отстают. Гораздо важнее будет другое – разные цивилизации начнут строить разные модели отношений между человеком и интеллектуальной машиной.

Это уже вопрос выбора, который будет иметь исторические последствия. Останется ли искусственный интеллект инструментом, подчиненным человеку, или он постепенно начнет определять его поведение? Будет ли он принимать решения вместо людей в судебной системе, образовании, здравоохранении, армии и правительстве? Кто будет нести ответственность, когда машина примет решение с ужасными последствиями? И самое главное, сохранят ли люди право на ошибки, когда алгоритмы начнут ошибаться реже, чем люди?

На эти вопросы нет универсального ответа. И, вероятно, никогда не будет. Разные цивилизации будут отвечать по-разному, потому что они исходят из разных представлений о человеческой природе. Именно поэтому искусственный интеллект не просто ускоряет технологическое развитие. Он также ускоряет цивилизационную дивергенцию.

В некотором смысле, XXI век может оказаться первой эпохой, в которой люди по всей планете будут использовать схожие технологии, но будут жить в разных философских вселенных. Именно это делает нынешний исторический момент таким необычным. До сих пор цивилизации различались по религии, языку, исторической памяти или политической организации. В ближайшие десятилетия они могут начать различаться и в том, как они определяют границу между человеком и машиной.

И тогда окажется, что главный спор XXI века заключается не в том, кто создаст самый мощный искусственный интеллект. Главный спор будет заключаться в том, кто сохранит право определять, что значит быть человеком в эпоху искусственного интеллекта.

Вместо конца истории — начало нового цивилизационного цикла?

Если последние десятилетия можно описать одним словом, то это, вероятно, «переход». Не потому, что мир просто меняет своих политических лидеров или экономические центры. А потому, что он постепенно отказывается от исторической логики, которая доминировала почти три столетия.

С XVIII века мировая история в значительной степени была историей западной современности. Просвещение, промышленная революция, национальное государство, либеральная демократия, капитализм, научно-технический прогресс — все это стало не просто европейским опытом, а моделью, претендующей на универсальность. Другие общества рассматривались как разные этапы того же исторического процесса.

Сегодня, впервые за столетия, эта уверенность ослабевает. Все больше признаков указывают на то, что мы наблюдаем не временную геополитическую турбулентность, а начало нового исторического цикла. Такие моменты случаются нечасто. Они знаменуют переход от одной цивилизационной эпохи к другой.

История уже знала такие переходы. Крах древнего мира не означает конец человечества. Он знаменует начало средневековой цивилизации. Конец Средневековья не разрушает Европу. Он дает начало современному государству, науке и индустриальному обществу. Распад европейских колониальных империй не положил конец мировой истории. Он открыл эру национального самоопределения.

Каждый крупный исторический цикл начинался с ощущения, что старый мир рушится. И каждый раз людям было трудно распознать очертания нового. Возможно, именно это происходит сегодня.

Мы привыкли воспринимать настоящее как серию отдельных кризисов – война на Украине, напряженность вокруг Тайваня, кризисы на Ближнем Востоке, миграция, технологическая конкуренция, энергетические потрясения, демографический спад, искусственный интеллект.

Но если мы посмотрим на них вместе, вырисовывается другая картина. Все эти процессы ставят под сомнение одну и ту же историческую модель – модель всеобщей современности. Вот почему мир кажется таким нестабильным. Не потому, что нет силы, способной навести порядок. А потому, что разные цивилизации больше не согласны с тем, что на самом деле означает «порядок».

Для одних порядок означает верховенство международных институтов. Для других – баланс между великими державами. Для третьих – защиту цивилизационной идентичности. Четвертое – экономическое развитие без внешнего вмешательства. Старый консенсус постепенно исчезает.

Это не означает, что мир неизбежно движется к хаосу. История редко движется только между порядком и беспорядком. Чаще она проходит через периоды, когда старые правила больше не работают, а новые еще не сформировались. Именно тогда формируются новые институты, новые идеи и новые политические элиты. Возможно, мы живем именно в такой период сегодня.

Интересно, что этот новый цикл не будет повторением XIX или XX веков. Мир уже слишком взаимозависим, чтобы вернуться к классической политике закрытых империй. Но он также слишком разнообразен, чтобы продолжать идти по пути однополярной глобализации.

Поэтому будущий международный порядок, вероятно, будет одновременно глобальным и плюралистическим. Общие технологии будут сосуществовать с различными политическими системами. Мировая экономика останется взаимосвязанной, но ею не будет управлять единый центр. Универсальные правила постепенно уступят место сложным соглашениям между цивилизационными центрами со своими собственными системами ценностей.

Это существенное изменение в самом понимании истории. На протяжении последних трех столетий будущее воспринималось как движение к все большему объединению. Возможно, XXI век станет эпохой, в которой развитие будет означать не единообразие, а устойчивое сосуществование различий.

Конечно, такое предсказание не является бесспорным. Существуют серьезные аргументы в противоположном направлении. Некоторые аналитики считают, что глобальные технологии, финансовые рынки и цифровые коммуникации в конечном итоге снова навяжут универсальные модели. Другие предполагают, что именно искусственный интеллект создаст новую глобальную культуру, которая постепенно ослабит цивилизационные различия.

Эти аргументы не следует недооценивать. История редко развивается по прямой линии. Возможны новые формы глобализации, отличные от известных до сих пор.

Но если мы посмотрим на тенденции последних двух десятилетий, то сейчас более отчетливо выделяется другая логика. Технологии продолжают технически объединять человечество, в то время как политика, культура и идентичность делают его все более многослойным.

Технологии продолжают объединять человечество технически, в то время как политика, культура и идентичность делают его все более многослойным. Возможно, в этом и заключается великий парадокс XXI века – никогда прежде человечество не было так взаимосвязано и никогда прежде не было так убеждено в своем праве оставаться разным.

И тогда последний вопрос уже не будет заключаться в том, начинается ли новый цивилизационный цикл. Более сложным вопросом станет то, способно ли человечество построить мировой порядок, в котором разные цивилизации смогут сосуществовать, не претендуя на то, чтобы какая-либо из них претендовала на звание единственно возможной модели будущего.

Именно от ответа на этот вопрос, вероятно, будет зависеть не только политическая структура XXI века, но и судьба самой идеи человечества как сообщества.

Универсальный человек не исчезает. Исчезает монополия на его определение.

Возможно, в будущем историки будут определять начало XXI века не как эпоху конца глобализации, а как момент, когда человечество осознало, что оно никогда не было столь единым, как себе представляло.

Это не означает, что идея общего человечества была обманом. Это означает нечто гораздо более сложное. На протяжении трех столетий цивилизация обладала такой экономической, военной, научной и культурной мощью, что ее понимание человека постепенно стало казаться универсальным. Чем больше росло влияние Запада, тем больше его ценности воспринимались не как исторический продукт конкретной цивилизации, а как естественное предназначение всех остальных.

Возможно, именно здесь кроется главное заблуждение современности. Тот факт, что существует универсальное человеческое достоинство, не обязательно означает, что существует только одна цивилизационная форма, посредством которой это достоинство может быть защищено. Вера в то, что все люди имеют одинаковую ценность, не означает автоматически, что все общества должны выглядеть одинаково, думать одинаково и организовывать свою жизнь по одной и той же схеме.

История никогда не знала такой единообразности. Даже цивилизации, оставившие глубочайший след в развитии человечества, пришли к схожим моральным вопросам разными путями. Уважение к человеческой жизни, стремление к справедливости, потребность в порядке, смысл свободы, ответственность за других — всё это присутствует в разных культурах, но редко принимает одинаковую философскую форму.

Возможно, в последние десятилетия мы перепутали универсальность человеческих вопросов с универсальностью исторических ответов. Именно поэтому сегодняшнее цивилизационное расхождение не обязательно следует воспринимать как катастрофу. Это может быть и коррекция чрезмерной исторической самоуверенности. Мир, вероятно, не станет менее взаимосвязанным. Но он может стать более скромным в своих заявлениях о том, что открыл окончательную формулу структуры человеческого общества.

Эта скромность может оказаться важнейшим политическим качеством новой эпохи. Ведь величайшие трагедии в истории редко начинались с убеждения, что люди разные. Гораздо чаще они начинались с убеждения, что только одна идея о человеке является законной, а все остальные рано или поздно должны исчезнуть.

Сегодня эта уверенность постепенно ослабевает. Это не сделает мир проще. Напротив. Мир, вероятно, станет сложнее, потому что ему придётся научиться жить без комфортной иллюзии, что история уже выбрала победителя. Вместо единого направления появятся несколько исторических горизонтов. Вместо универсальной цивилизационной нормы будет множество обществ, которые будут искать разные ответы на одни и те же вопросы.

Это гораздо более сложный мир. Но он также может быть ближе к истинной природе человеческой истории.

Никто не знает, будет ли этот новый цивилизационный цикл более мирным или более конфликтным, чем предыдущий. Никто не может предсказать, приведёт ли соперничество между великими цивилизациями к новому равновесию или к новым расколам. История никогда не даёт таких гарантий.

Однако сейчас всё более вероятным кажется одно. После трёх столетий, в течение которых мир привык думать о будущем как о движении к всё большей однородности, начинается эпоха, в которой различие вновь обретает историческую легитимность. Не как отклонение, которое нужно преодолеть, а как непреходящая характеристика человеческой цивилизации.

И, возможно, именно здесь кроется величайшая перемена нашего времени. Конец глобализации не означает конец человечества. И это не означает конец истории. Это означает конец убеждения, что у человечества есть только один путь, только одна цивилизационная судьба и только одно окончательное определение того, что значит быть человеком.

Возможно, это и есть истинное начало XXI века.