На протяжении десятилетий мир жил с убеждением, что рынок постепенно заменит государство в качестве основного организатора общества. Последние годы бросили вызов не только этому ожиданию, но и самому пониманию направления исторического развития. Подробно об этом – главный редактор Pogled.info Румен Петков.

Мир, который оказался короче, чем казалось

Есть что-то любопытное в том, как мы говорим о последних тридцати годах. Мы почти всегда описываем их как начало новой эры. Реже мы задаемся вопросом, не стали ли они концом старой. Разница кажется незначительной, но на самом деле она меняет всё.

После окончания холодной войны мир действительно выглядел иначе. Старые идеологические границы рушились. Капитал свободно перемещался. Производство распространялось по всей планете. Китай производил, Европа потребляла, Америка финансировала. Контейнеры стали символом новой эры, так же как железные дороги когда-то были символом индустриальной эпохи.

Затем начало формироваться особое убеждение. Это не было официальной доктриной. Никто не сформулировал его напрямую. Это постепенно проникло в то, как политики, экономисты и СМИ стали говорить о мире. Убеждение, что рынок стал важнее государства.

На первый взгляд, это казалось совершенно логичным. Корпорации с бюджетами, превышающими экономику десятков стран. Финансовые рынки, способные наказывать целые правительства за считанные дни. Международные институты, которые все чаще устанавливают правила, в то время как национальные парламенты просто их исполняют. В какой-то момент стало казаться, что государство постепенно превращается в административный придаток глобальной экономики.

Странно то, что как только эта идея достигла своего пика, начали появляться первые трещины.

Поначалу почти никто не обращал на них внимания. Финансовый кризис 2008 года был представлен как случайность. Затем последовали торговые конфликты между США и Китаем. Затем пандемия. Затем война на Украине. Затем последовали санкции, энергетические кризисы, борьба за микрочипы, ограничения на технологии, возвращение промышленных субсидий и разговоры о стратегической автономии.

Каждое событие казалось объяснимым само по себе. Вместе они все начинают выглядеть как часть более масштабного процесса.

Любопытно, что этот процесс начался не в Москве или Пекине. Он начался не в странах, традиционно обвиняемых в чрезмерном государственном контроле. Он начался в самом сердце системы, которая дольше всего защищала идею свободного глобального рынка.

Американское государство начало говорить о промышленной политике. Европейские правительства начали говорить об экономическом суверенитете. Слова, которые еще вчера звучали как пережиток XX века, постепенно вернулись в лексикон XXI века.

Здесь начинается вопрос, который меня волнует больше, чем спор между рынком и самим государством. Возможно ли, что мы неправильно поняли последние тридцать лет?

Потому что чем дальше в прошлое заглядываешь, тем сложнее найти исторический период, в котором рынок действительно существовал сам по себе. Британская торговая мощь в XIX веке опиралась на британский флот. Послевоенный экономический порядок опирался на американскую мощь. Даже самые свободные рынки в истории всегда имели за собой некую политическую структуру, призванную защищать, оберегать и организовывать их.

Тогда, возможно, вопрос не в том, почему государство возвращается. Возможно, вопрос в том, почему мы так долго говорили так, будто его больше нет.

Когда география вернулась в экономику

Долгое время казалось, что пространство теряет свой смысл. Конечно, не в буквальном смысле. Корабли продолжали ходить, поезда продолжали курсировать, контейнеры продолжали пересекать океаны. Но в умах политической и экономической элиты география постепенно стала технической деталью. Расстояния сокращались. Коммуникации ускорялись. Производство могло располагаться на одном континенте, проектироваться на другом и финансироваться на третьем. Это создавало ощущение, что старый мир территорий, границ и пространств уступает место миру сетей.

Чем больше эта идея укоренялась, тем меньше внимания уделялось чему-то совершенно элементарному. Каждая глобальная система оставалась зависимой от конкретных точек на карте. Не от абстрактных рынков, а от портов, проливов, железнодорожных узлов, электростанций, месторождений, заводов и морских путей. Мировая экономика казалась безграничной, но на самом деле она была сосредоточена в удивительно небольшом количестве стратегических точек.

Это стало очевидным только тогда, когда система начала испытывать напряжение.

Пандемия не разрушила глобализацию. Она просто осветила её структуру. Внезапно миллионы людей поняли, что целые отрасли зависят от нескольких заводов, расположенных за тысячи километров друг от друга. Что сбой в одной производственной линии может вызвать проблемы в десятках стран. Что отсутствие одного небольшого компонента может остановить работу завода, стоимость которого исчисляется миллиардами.

Затем начало происходить нечто ещё более интересное.

Страны стали смотреть на экономику так, как не смотрели её десятилетиями. Не как на рыночную систему, а как на вопрос безопасности.

Полупроводники перестали быть просто отраслью. Они стали стратегическим ресурсом. Энергетика перестала быть просто бизнесом. Она стала геополитическим инструментом. Порты, телекоммуникации, логистика и редкие металлы постепенно начали выходить за рамки чистой экономики и переходить в сферу государственной стратегии.

Любопытно, что речь идёт не о возвращении к какой-то старой идеологии. Скорее, речь идёт о возвращении к старой реальности. Потому что география никогда не исчезала.

Тайвань не стал важнее вчера. Ормузский пролив не стал важнее в последние годы. Суэцкий канал не был заново открыт. Эти места всегда были важны. Разница в том, что в эпоху глобального оптимизма многие перестали рассматривать их как потенциальные очаги напряженности.

Теперь они снова стали видимыми. И чем больше они становятся видимыми, тем сложнее поддерживать старую идею о мире, управляемом прежде всего экономической рациональностью.

Здесь возникает еще одно противоречие. Глобализация представлялась как процесс, который постепенно снизит значение государств. Но каждый крупный конфликт последних лет имел прямо противоположный эффект. Вместо ослабления государства он делал его более заметным. Вместо того чтобы вытеснить политику, он возвращал ее в центр событий.

Чем больше растут риски, тем чаще общества начинают ожидать решений не от рынка, а от государства. Само по себе это ничего не доказывает. Но это поднимает вопрос, которого все труднее избежать.

Может ли глобальный рынок быть продуктом необычайно стабильного исторического периода, а не естественным будущим человечества?

Кому действительно был нужен глобальный рынок?

Иногда крупные исторические изменения становятся заметны не тогда, когда появляется что-то новое, а когда начинает меняться отношение к тому, что до недавнего времени казалось совершенно неоспоримым. В последние десятилетия глобальная экономика была именно такой неоспоримой реальностью. Практически никто не ставил под сомнение выбранное направление. Производство располагалось там, где затраты были ниже, капитал стремился к более высокой отдаче, а страны все больше конкурировали друг с другом за инвестиции, технологии и доступ к международным рынкам. Сам успех этой модели создавал ощущение, что это не исторический этап, а естественное состояние мира.

Возможно, именно поэтому изменения последних лет кажутся такими необычными. Не потому, что международная торговля исчезла или мировая экономика рухнула, а потому, что в некоторых местах начала проявляться осторожность по отношению к процессам, которые до недавнего времени почти автоматически воспринимались как позитивные. Разговоры о цепочках поставок постепенно переплелись с разговорами о безопасности. Дебаты об энергетике начали выходить за рамки цен и рынков. Технологии все чаще обсуждаются не только как движущая сила роста, но и как вопрос стратегической важности.

Любопытно, что схожие настроения возникают в странах с различными политическими системами, различными экономическими моделями и различными историческими традициями. Это не обязательно означает, что все движутся в одном направлении. Скорее, создается впечатление, что за кажущимися различиями начинают накапливаться схожие вопросы. Насколько разумно для экономики зависеть от производства, расположенного на другом конце света? Насколько безопасно концентрировать критически важные технологии всего в нескольких местах? Насколько устойчива модель, если она бесперебойно функционирует только в условиях сохраняющейся международной стабильности?

Такие вопросы не обязательно приводят к однозначным ответам. Однако они постепенно меняют восприятие самой глобализации. Когда-то она воспринималась почти как независимая историческая сила, способная постепенно трансформировать государства, экономики и даже политику. Сегодня внимание все больше сосредоточивается на условиях, которые сделали этот процесс возможным. И когда взгляд направлен туда, на первый план начинают выходить факторы, долгое время остававшиеся на заднем плане – государства, институты, армии, энергетические системы, транспортные коридоры и целые географические пространства.

Чем больше мы на них смотрим, тем сложнее становится воспринимать рынок как совершенно независимый мир. Не потому, что рынок утратил свой смысл, а потому, что постепенно начинают проявляться структуры, на которых он построен. А когда начинаешь видеть структуру, неизбежно начинаешь интересоваться не только самим зданием, но и его фундаментом.

Почему государство никогда не исчезало

Чем больше говорят о возвращении государства, тем чаще я возвращаюсь к старому вопросу. Когда же оно на самом деле исчезло?

Само это выражение вызывает странное ощущение. Как будто в какой-то момент государство покинуло историческую сцену, после чего сегодня вновь появляется на ней. Однако, если внимательно посмотреть на последние десятилетия, такая картина начинает казаться странной.

Даже в период сильнейшей глобализации никто не отменял границы. Никто не упразднял армии. Никто не закрывал центральные банки. Налоговые системы продолжали функционировать. Правительства продолжали принимать законы. Выборы продолжали проводиться. Международная торговля, казалось, становилась все более свободной, но морские пути по-прежнему охранялись отдельными государствами. Мировая финансовая система казалась глобальной, но в её основе лежали специфические валюты, выпускаемые специфическими государственными институтами.

Возможно, именно здесь кроется одна из главных путаниц последних десятилетий.

Государство не исчезло. Изменилось отношение к нему. В какой-то момент оно перестало восприниматься как главный персонаж истории и стало рассматриваться скорее, как административный механизм, призванный обеспечивать благоприятные условия для функционирования рынка. Это и было великое интеллектуальное изменение. Не институциональное. Не политическое. Прежде всего, интеллектуальное.

Любопытно, что такое отношение к государству редко встречается в долгой истории человечества. Если открыть летописи древних цивилизаций, можно найти войны, династии, империи, восстания, налоги, армии, религии и торговые пути. Можно найти правителей, города и территории. Трудно найти общества, которые воспринимали бы рынок как главный организующий принцип мира.

Даже в XIX веке, который часто представляют как золотой век свободной торговли, государство было повсюду. Железные дороги не возникли на пустом месте. Колониальные империи не возникали благодаря рыночным механизмам. Морские пути не защищены фондовыми индексами. За экономическим ростом всегда стоит политическая организация, способная концентрировать ресурсы и устанавливать правила на обширных территориях.

Возможно, именно поэтому мне иногда кажется, что последние тридцать лет будущие историки будут описывать иначе, чем сегодняшние экономисты.

Для экономистов это период глобализации.

Для историков это может быть период необычайного ослабления государственного самосознания. Не самого государства. Идеи о нём. Это другое.

Потому что всё это время государства продолжали делать то, что делали всегда. Они собирали налоги, контролировали территории, содержали армии, строили инфраструктуру и несли полную ответственность за общественный порядок. Просто внимание было сосредоточено на другом.

Возможно, именно поэтому кризисы всегда оказывают такое отрезвляющее воздействие.

Когда экономика растёт, общества легко начинают верить, что сложные системы управляются почти автоматически. Когда происходит кризис, внезапно становится очевидным, насколько эти системы зависят от политических решений. В 2008 году финансовые рынки не смогли спастись сами. Во время пандемии цепочки поставок не стабилизировались. В энергетических кризисах правительства не исчезли из уравнения. В военных конфликтах международная торговля не смогла заменить геополитику. Эти события не доказывают ничего окончательного. Они лишь напоминают нам о чем-то старом, что периодически забывается. О том, что за каждой сложной системой стоит вопрос о том, кто несет ответственность, когда что-то перестает работать.

Чем больше я об этом думаю, тем меньше мне кажется, что мы наблюдаем возвращение государства в буквальном смысле этого слова. Скорее, мы наблюдаем возвращение внимания к нему. После десятилетий сосредоточения внимания на рынках, корпорациях, финансовых потоках и технологических сетях, исторический прожектор постепенно начинает освещать то, что всегда было на сцене.

И это, пожалуй, самая интересная часть вопроса.

Потому что если государство не возвращается, а просто снова становится видимым, то разговор меняется. Он перестает быть спором между государством и рынком. Он начинает превращаться в разговор о том, какие государства сформируются в мире, который кажется все более неопределенным, более фрагментированным и все труднее управляемым универсальными правилами.

Этот вопрос остается открытым. И, возможно, именно поэтому его стоит задавать снова и снова.

Время, когда возвращаются старые вопросы

Чем больше я возвращаюсь к теме государства, тем меньше мне кажется, что его можно понять через призму обычных политических дебатов. В них государство обычно присутствует как институт, администрация или форма правления. Но история редко рассматривает его таким образом. Для истории государство — это нечто гораздо более медленное и неуловимое. Оно больше похоже на непрерывное накопление привычек, привязанностей, страхов, ожиданий и памяти, чем на совокупность институтов и законов.

Возможно, именно поэтому разговоры о его возвращении вызывают определенную неуверенность. В них есть и правда, и неточность. Правда, потому что в последние годы внимание действительно стало уделяться вещам, которые долгое время казались второстепенными. Неточность, потому что само государство никогда не покидало пространство, в котором принимаются важные решения. Изменилось скорее то, как общества его воспринимают. Было время, когда многие люди стали рассматривать политические границы как пережитки ушедшей эпохи. Сегодня эти же границы вновь присутствуют в дискуссиях об энергетике, технологиях, безопасности, производстве и сырьевых материалах.

Это само по себе любопытно. Не потому, что доказывает какую-либо закономерность, а потому, что напоминает нам, как быстро исторические идеи могут превратиться в исторические воспоминания. Поколение, вступившее в жизнь после окончания холодной войны, унаследовало мир, полный уверенности. Было ощущение, что основные споры улажены и что будущее будет связано прежде всего с экономическим развитием, технологиями и постепенным расширением глобальной взаимозависимости. В такой атмосфере легко было предположить, что государство постепенно уступит место другим механизмам организации общества.

Читая тексты тех лет, создаётся впечатление, что многие авторы на самом деле описывали мир не таким, каким он был, а таким, каким они его представляли. Это не упрек. У каждой эпохи свой горизонт ожиданий. Вероятно, мы сегодня не исключение. Вероятно, мы видим лишь часть процессов, в которых живём, а остальное станет видимым лишь спустя некоторое время.

Иногда мне кажется, что самые интересные изменения происходят именно тогда, когда представления о мире и сам мир начинают расходиться. Долгое время казалось, что экономическая взаимозависимость постепенно уменьшит значение политических конфликтов. Вместо этого конфликты начали проникать в саму экономику. Технологии, которые рассматривались как универсальный инструмент связи, постепенно стали объектом соперничества. Производственные цепочки, созданные с расчетом на максимальную эффективность, стали рассматриваться через призму устойчивого развития. Ничто из этого не похоже на внезапный исторический поворот. Скорее, это постепенное переосмысление акцентов.

Вероятно, именно поэтому тема государства так настойчиво возвращается. Не потому, что все пришли к одним и тем же выводам. Не потому, что существует общий проект на будущее. Скорее, во времена неопределенности внимание естественным образом обращается к структурам, ответственным за пространство, ресурсы, инфраструктуру и безопасность. Это не новое явление. Новым является ощущение, что мы давно уже смотрели в другом направлении.

Трудно сказать, как долго продлится этот период и к чему он приведет. История редко движется по прямой линии. Иногда процессы, которые кажутся решающими, позже затухают. В других случаях почти незаметные изменения оказываются гораздо более значительными, чем казалось изначально. Возможно, именно поэтому вопрос о государстве остается таким интересным. Не потому, что он предлагает простые ответы, а потому, что он открывает дверь для более широкого обсуждения того, как общества организуют свою жизнь и какие идеи они пытаются осмыслить в свое время.

После стольких лет разговоров о глобализации, пожалуй, самым неожиданным является не то, что государство снова оказалось в центре внимания. Более неожиданным является то, как быстро мы стали задаваться вопросом о его присутствии, как будто его все это время здесь и не было.